Сергей Клягин
Опыт биографии русской деревни
В научной мысли сейчас признается необходимость новых подходов, схем и ценностей мировидения, способных хотя бы в некоторой степени соответствовать беспрецедентной по темпам и масштабам динамике современных социально-производственных изменений. И также, как менеджерский расчет в ведении дел желательно поднимать на
уровень управленческого предвидения, экономические подходы дополнять социальными и нравственными обоснованиями, так инаряду с производственными, ресурсными трактовкам аграрных преобразований в настоящее время важно принимать во внимание вопросы стабильности социально-экологических систем, общие принципы отношения человека и природы. В этой связи даже судьбы отдельных людей, живущих на земле, в так называемой «сельской глубинке», могут стать зеркалом достижений и неудач различных проектов и экспериментов в аграрном секторе, основанием для размышления о том, как сохранить прочность почвы социума, которая всегда создавалась в деревенской жизни — уникальном пространстве созидающего соприкосновения природных, социальных и человеческих кругооборотов вещества, энергии, информации и смысла.
Сельская быль
Пожалуй, полнее любых статистических выкладок и, проникновеннее их что ли, социально-гуманитарные аспекты аграрных реформ может разъяснить история жизни семьи одного реального человека. Его зовут Михаил Филиппович, или в обиходном общении Филиппыч. Он и сейчас своими повседневными трудами и заботами соединяет прошлое и настоящее деревни старинной русской деревеньки Крюково в одном из отдаленных районов Калужской области, расположенном всего-тов двухстах километрах от Москвы.
Вселенная
Филипыча представляет собой одну из многих не знаменимых, но великолепных в своей целокупности, местностей Средне-Русской возвышенности. Местность эта расположена в низине, в излучине неспешной, прикрытой ракитами реки Суходрев, вдоль которой тянутся заливные луга. Открытое пространство березовыми и сосновыми перелесками, словно ладонями в череде дружеских прикосновений дотягивается до пригорков горизонта, до неба и облаков, образуя как будто живой зелено-бело-голубой купол. Удивительную осмысленность окрестности, смиренность и обильность хозяйственного угодья — все это проявляют как бы удерживающие округу небольшие церквушки, некоторые теперь уже восстанавливающиеся после разрухи, а некоторые так и не оправившиеся от человеческого равнодушия, но как часовые бессменно оставшиеся стоять там, где им было назначено.
Можно сказать, что история всех аграрных устроений и расстройств описываемого места вполне поместилась в жизнь Филиппыча и живую память его родственников. От родителей он слышал о многолюдном, на десятки домов селе, которым было Крюково в начале 20 века. Приусадебные хозяйства, пашня, многочисленные промыслы (заготовка леса, рыболовство, сбор грибов и ягод, ремесла) питали многолюдье поселения. Мальчиком Филиппыч, сам того не желаю, стал колхозником. Эти годы запомнились ему, скорее, трудами родителей, рассказами о тех новых распорядках и кампаниях, которые городские инструкторы стремились внедрить в деревенское хозяйство Потом
накатила война. Немецкие оккупационные власти пытались брать свое — продуктами и рабочей силой людей, которых угоняли в Германию. А немецкие солдаты и офицеры почти три года постоем жили в нескольких деревенских домах. Эти дома до сих пор остались в деревне, а вот остальные сожгли при отступлении специальные войсковые команды. Война: все сейчас, все по случаю; взорвать, уничтожить, ничего врагу не оставлять, ни своего, ни чужого. Шрамы от военной раны в Крюковской окрестности заметны до сих пор: остатками землянок сельских жителей, спасавшихся в лесу от оккупационного пожара, воинскими захоронениями, рассказами о десятках и десятках умелых и крепких мужчин-работников, которые не вернулись с войны.
Развитой социализм оставил деревне свои памятники- бетонные остовы больших животноводческих комплексов. Когда они еще работали по предначертаниям социальных инженеров и дипломированных зоотехников, фекальные стоки испортили притоки Суходрева, а конвойные этапы домашних животных, инструкциями переведенные в разряд крупного рогатого скота, вытоптали при попустительстве своих пастухов луга и лесные опушки. А люди вообще лишили себя пастырей, храмы заросли крапивой, прихожане в возрастающем количестве потянулись в город за мнимыми сокровищами городских заработков. Уехали из родительского дома и дети Филиппыча. Деревня заболела, осиротела людьми. И сама ожесточилась своим одиночеством, стала фабричной мачехой для нежеланных сельских детей.
Время начала 90-х годов теперь уже прошлого века на шумные призывы власти становиться собственниками и обогащаться ответило эхом движения «дачников». В деревню потянулись городские жители: покупать оставшиеся строения, ставить новые дома. Новоселы сажали картошку, считали яблони и ульи, обзаводились инвентарем, мечтали о трудовом достатке. Филиппыч упрочился хозяйством, стал держать коз, корову, гусей, удивлял деревенское общество урожайностью картофеля и ладностью дворовых построек. Скольким соседям он помог в это бурное время социальных странников, сколько его рассказов о целебных лесных источниках, грибных местах и веселье дней минувших согрели души людей за застольной беседой после работы-помощи.
А потом, как будто вестник нового века, деревню завоевала автолавка, которая привезла селянам дешевые продукты. Еще дешевле они были для городских «дачников». Труд на земле стал экономически не выгоден. В результате приезжие так и не стали местными, а деревенские поселенцы — достойнымии зажиточными сельскими жителями. Деревня окончательно превратилась в колонию городской цивилизации и как будто застыла в своей последней бесстыдной надежде у дороги, протянутой в населенный состоятельными москвичами коттеджный поселок. Невидный за крюковским горизонтом, но вполне реальный. Дети Филиппыча, было возвратившиеся, тоже не смогли удержаться в родительском доме, вернулись в город и только время от времени наезжают напитаться деревенским
воздухом и домашними воспоминаниями.
Живет сейчас Филиппыч на краю сельского поселка, бескорыстно присматривает за опустевшими дачными усадьбами, заботится о престарелой, теряющей здоровье жене, а в дни до приезда автолавки сохраняет трудами огонек своего незамысловатого домашнего хозяйства: огород, десяток кур и несколько коз.
В ясную погоду, летом или в начале осени, Филиппыча, который постепенно приобрел репутацию местного чудака и философа, нередко можно увидеть сидящим на пригорке у развилки тропинок, убегающих от деревне к реке и к дальним лесным островам. Он мирно пасет своих коз, о чем-то мечтаети, кажется, держит длящимся вниманием весь купол окрестности своей вселенной.
И трудно сказать, какое его занятие в этот момент для него и для нас является более важным.
От жизненных историй к философии хозяйства.
Все, что происходит с одним, обычным, человеком, с отдельной семьей, конкретной деревней является необходимой деталью в общей картине социальных итогов российских аграрных реформ к началу 21 века. К проблемным сюжетам этой картины относятся непродуманная, опустошающая целые территории урбанизация, отсутствие «низовых», органичных местным социально-природным условиям, рынков сельскохозяйственных ресурсов и продукции, низкий социальный статус сельских жителей, их подчиненность индустриальным проектам развития аграрного производства. В общем плане можно утверждать, что при таком положении человек, его среда обитания остается средством, а не условием и цельюсельскохозяйственной деятельности. Производственный результат достигается не согласованностью общественных и социо-природных сфер, а их острой конкуренцией и нещадной взаимной эксплуатацией. Получается, что динамика аграрной экосистемы обеспечивается внутренней несоразмерностью, задаваемыми индустриальными импульсами, и ее результаты, в конечном итоге, обеспечиваются долгосрочными ресурсными кредитами от будущего.
Недостатки и сбои в реализации крупных социально-производственных проектов практически неизбежны. Поэтому
в области сельского хозяйства объективной и постоянной является потребность в выработке и корректировке аграрной политики, в совершенствовании правовой базы ее реализации.
Но в России сельское хозяйство всегда было одновременно и меньше, и больше, чем аграрное производство. Меньше — по показателям экономической эффективности, а больше — по обширности оснований и мотиваций, по объему явных и неявных смыслов производственной деятельности. Особенности российской истории, многовекторное и напряженное
вековое пограничье российского общества, специфика духовной христианской традиции, унаследованной от Византии, обусловили синтез в русской сельской жизни повседневногои сакрального, практического, нравственного
и эстетического. Для характеристики пространства российской аграрной культуры вполне пригодна известная формула Ф.Достоевского: «Человек социален, но не весь». В автохтонной мировоззренческой традиции для русского
крестьянина природа отнюдь не мастерская и кладовая припасов, но Храм, место для жертвенного сохранения и преумножения тварной природы. Соответственно специфике аграрного дела в России его вовлечение в региональную и мировую кооперацию должно осуществляться с учетом специфики российских национально-культурных традиций, социально-природных обстоятельств сельскохозяйственной деятельности.
В современную эпоху — эпоху не только нарастающей глобализации и унификации, но также и подъема новых субъектов общественной жизни, роста цивилизационного и культурного плюрализма правомерна постановка вопроса
о различных философиях сельского хозяйства. Встреча философий — это всегда диалог равных. Именно поэтому современные интеграционные процессы в мировом европейском аграрном производстве не могут ограничиваться
только взаимодействием практик и технологий, но должны включать обсуждение, коммуникацию различных хозяйственных идеологий и мировоззрений.
История идет от биографий. Космос начинается на земле. Служение жизни продолжается.
Комментариев нет so far ↓
There are no comments yet...Kick things off by filling out the form below.
Leave a Comment